В два часа дня я вскакиваю из остывшей воды и несусь в комнату, к мобильнику:

— Але?

— Брат… — Это Вадим.

— Да, брат.

— Ты в Питере?

— Ага.

— Чего делаешь?

— Спать хочу.

— А чего ты делаешь для того, чтобы не хотеть?

— Забиваю стрелки с директором нашего филиала на три часа дня.

— Брат, это полный отстой, брат.

— Я в курсе, брат, но у меня нет выбора, брат. Я только исполняю приказы и все такое. Я сам не хотел вырывать у евреев коронки и реквизировать их имущество. Я всего лишь исполнял приказы, брат.

— Короче. Я тоже в Питере.

— Ха‑ха‑ха. Не расстаться нам вовек, да? Ты следишь за мной? Скажи, чувак, я тебе нравлюсь?

— Я с ума схожу и все такое, — говорит голосом Бивиса.

— А ты чего в Питере делаешь?

— Сижу на каком‑то отстойном семинаре, посвященном рознице. Старые журналистские телки, несвежие бутерброды и херовый кофе. В общем, жизнь удалась!

— И чего мы вечером будем делать?

— Я не знаю даже. Во сколько Эрмитаж закрывается? Ха‑ха‑ха.

И мы оба смеемся довольно продолжительно, и мне становится очень весело, и уходит недосып, и кажется, что я вовсе не уезжал из Москвы.

— Вадим, ты, кстати, где остановился?

— В «Невском», а ты?

— Я тоже.

— Нам повезло?

— Ага. Слушай, давай в восемь в гостинице?

— Давай в девять? Мне нужно тут еще кое‑чего сделать.

— Ну, сделаешь в гостинице, ха‑ха‑ха.

— Придурок. Ну в девять, о'кей?

— О'кей. Компьютер.

— У тебя какие‑то отстойные гранджевые шуточки. Понабрался тут от питерских, да?

— Я легковосприимчив к среде обитания. А почему гранджевые?

— Лучше бы ты спросил — «почему отстойные?».

— Я не врубился, но думаю, что ты имеешь в виду что‑то очень смешное. Я погнал, в общем. До встречи.

— Давай.